В ранних отношениях привязанности происходит важный процесс, который нам может быть трудно представить, если мы будем думать об этом через призму взрослой психики. Большинство из нас привыкли мыслить о себе как о целостном существе «Я» — даже наш язык устроен так, что как бы содержит встроенную точку отсчёта. «У меня», «я подумал», «ко мне» и т.д. — но задумываемся ли мы, что мы вкладываем в это простое местоимение первого лица?
«Я» может означать «я как физический объект», «я как тело», «я как мыслящая сущность», «я как объект восприятия других людей», но в основе этого представление о себе как о единой и неделимой сущности. В некоторых направлениях психологии используется метафора «частей Я» — субличностей, эго-состояний, объектных репрезентаций и др., которая порой удивляет людей. Мы не привыкли рассматривать делить себя на части. Когда мы предлагаем представить себя как совокупность частей, «внутреннюю семью», иногда можно слышать комментарии вроде такого: «Это какое-то раздвоение личности?», «У меня что, шизофрения?»
В этом есть глубинная подоплёка: для нас интуитивно крайне важно ощущать себя целостно, и с этим порой бывает сложно. По-видимому, целостное самоощущение формируется не само по себе, а в результате определённого пути развития в ранних отношениях привязанности. Ранние первичные объекты привязанности (мама, прежде всего) — это как зеркала, в которых мы обнаруживаем отражение себя и благодаря которых разные наши фрагменты «склеиваются» в единую репрезентацию. Можно сказать, что на самом раннем этапе у нас нет изначально данного ощущения своей цельности. Есть ноги, руки, голова, пальцы — части тела, которые как бы не соединены внутренними психическими связями друг с другом. Например, при некоторых психических и неврологических расстройствах встречаются такие явления как «синдром чужой руки» — когда часть тела (например, рука) живёт своей жизнью и не подчиняется воле. То есть человек живёт себе живёт, а его рука может делать что-то как будто бы сама по себе, и человек не может полностью управлять ей и не ощущает её как часть своего «Я». Человек может взять предмет одной рукой, а вторая рука может выбить предмет из руки, словно бы она принадлежит кому-то другому. Похожие феномены можно вызвать с помощью гипнотического внушения, отделив (путём диссоциации) на время часть тела от сознательного контроля. Но ещё интереснее и серьёзнее то, что мы устанавливаем такие внутренние связи не только в рамках тела, но и в рамках разума. Иначе говоря, «мама» становится зеркалом не только для нашего тела, но и для наших чувств, мыслей и эмоций. Она воспринимает сигналы ребёнка и реагирует на них так, «как будто» он и является источником этих сигналов. Звучит парадоксально, конечно, ведь для нас с вами, если мы заметим у человека какую-то мимику или услышим слова, не возникает сомнения, что этот сигнал принадлежит данному человеку, что именно «он» его нам послал. Он не просо как тело, но как разумный субъект со своей психической жизнью. И если мама сама внутренне целостна, то она способна уловить и распознать весь спектр сигналов ребёнка и осмысленно на них отреагировать.
В начале XX века Хилгард проводил опыты с гипнозом и обнаружил психическую инстанцию, которую назвал «внутренний наблюдатель». Это словно бы внутренняя центральная сущность, которая всегда присутствует и наблюдает за происходящим и может реагировать, если к ней напрямую обратиться. То есть можно предположить, что у нас есть некоторая центральная инстанция, своего рода диспетчер, который коммутирует все поступающие извне и рождающиеся внутри сигналы. Можно представить, что это такой внутренний радар, который улавливает всё, что происходит внутри и снаружи, распознаёт это как «внутреннее» или «внешнее» и организует коммуникацию и обработку этих сигналов.
Но что если его радар имеет дефект и не может уловить какие-то сигналы? Скажем, некоторые люди испытывают трудности с распознаванием интонаций или невербальных сигналов окружающих, словно бы их радар слеп к определённым внешним сигналам. Но точно так же этот радар может быть слеп ко внутренним сигналам. То есть где-то в психическом пространстве рождается какой-то процесс, сигнал, но он остаётся нераспознанным этим вот психическим диспетчером, хотя и присутствует в мозгу и проявляется в теле.
Как такое может быть? Этот психический диспетчер в начале нашей жизни проходит особое обучение. Когда в теле и в психике (на тот момент ещё сравнительно примитивной) рождается какой-то импульс, он улавливается и распознаётся «мамой» снаружи, если с её радаром всё в порядке. Дальше мама, реагирует на этот импульс — улыбается, берёт ребёнка на руки, меняет ему подгузник, кормит, говорит с ним, и в её ответах внутренний диспетчер ребёнка обнаруживает эти внешние сигналы от мамы и увязывает их с внутренними сигналами, которые родились внутри его собственной психики. Он словно бы создаёт внутреннюю карту, «прошивку» благодаря постоянной обратной связи от внешнего мира. С телесными сигналами всё относительно просто, а вот с эмоциональными или когнитивными процессами уже намного сложнее. Маме нужно иметь собственную способность распознать в ребёнке мыслящий и чувствующий субъект и ответить ему адресно, не просто отражая ему его, но ещё и вкладывая что-то своё — свою любовь, отношение, любопытство, заботу. Винникот называл это «удержанием» — мама как бы удерживает целостный образ ребёнка в своей психике, даже если он сам по себе ещё не является целостным субъектом в полном смысле слова! То есть мама всегда видит как бы немножко дальше: да, сейчас это младенец, но мамино воображение дорисовывает его до «человека» и реагирует на него как на человека, а не просто биологический объект. Мама внутри себя знает, как это — чувствовать, думать, хотеть, мечтать, бояться, надеяться, грустить и др. и она может представить, что может происходить в психике ребёнка, даже когда это ещё там в полной мере не происходит. И ребёнкин внутренний диспетчер учится на этом, калибрует свой радар об мамину обратную связь и выясняет, что же это за сигналы в нём рождаются — а главное, он выясняет, что они все, оказывается, происходят в нём и принадлежат ему! Они рождаются внутри него и делают его психически видимым для других.
Это очень важный и чувствительный процесс — конструирование психической репрезентации Я, которая начинает связывать, соединять в себе всё то, что возникает в теле и в разуме ребёнка. Конечно, по мере роста и усложнения ребёнкиного организма маме всё сложнее улавливать и интерпретировать его сигналы. Начинают возникать ошибки и паузы, когда она не может его понять и не может ему ответить так, чтобы это принесло ему удовлетворение. Сначала ребёнок плачет, когда ему чего-то не хватает, злится, потом начинает выражать недовольство другими звуками и словами. В этих паузах и ошибках распознавания начинает зарождаться мышление ребёнка, помогая ему адаптироваться к несовершенствам привязанности и мира в целом.
Но может быть и так, что радар и внутренний диспетчер мамы имеют серьёзные проблемы и слепые зоны. Мама не является целостным персонажем, не может соединить в себе собственные психические процессы и не может целостно воспринять и проинтерпретировать сигналы ребёнка, не может как бы увидеть те аспекты опыта ребёнка, которые ей самой недоступны внутри. В итоге организм ребёнка посылает сигналы наружу, но не получает ответа. Его внутренний диспетчер не видит на своём радаре, что внешний мир на что-то в нём реагирует, и не может соединить распознать его собственные внутренние процессы и соединить их в структуру Я. В результате Я ребёнка оказывается как бы недостроенным, в нём остаются бреши, разрывы, которые психика в меру своих адаптивных возможностей пытается заштопать и чем-то заполнить. Порой она это может делать крайне эффективно, особенно если ребёнку повезло с генетикой, с интеллектом и способностью выдерживать фрустрацию. Его интеллект начинает брать на себя функцию внутреннего диспетчера и формировать уже как бы следующий уровень абстракции, вторичный слой представления о себе на основе его собственных умозаключений. Эта структура становится каркасом для неустойчивой внутренней структуры Я, но не имеет доступа к глубинным телесно-эмоциональным процессам, потому что они так и остались нераспознанными на предыдущем этапе.
В итоге получается как бы два этажа: первый этаж первичных телесно-эмоциональных и мыслительных процессов, в котором остались серые зоны и отколотые фрагменты психики, крайне слабо или не связанные с глобальной структурой, и второй этаж интеллектуальных концепций, которые по-своему соединяют всё это уже на более абстрактном уровне и становятся своего рода «интерфейсом» для связи с внешним миром. Но в основе этого — расколотое Я, несущее в себе хроническое чувство фрагментарности и неполноты.
Работа с такими нарушениями может длиться долгие годы и направлена на то, чтобы, во-первых, ослабить внешний каркас и, во-вторых, установить отношения привязанности, в которых активируются те же самые механизмы отзеркаливания и калибровки внутренних радаров пациента об радары терапевта. И тогда на какой-то период времени терапевт становится тем внешним диспетчером, который замечает, распознаёт первичные телесно-эмоциональные и мыслительные процессы пациента и помогает связать их с базовой структурой Я, восстанавливая её полноту и целостность. А этот процесс порой может быть крайне болезненным, поскольку встреча с чувством собственной внутренней фрагментированности может порождать трудновыносимые чувства, которые пациент также может переварить благодаря способности терапевта их распознать, вместить в себя, выдержать и осмыслить.
